Полночь, что здесь делать

Длинные, синие волосы Ниры скользнули сквозь пальцы, пока она расчёсывала их перед зеркалом. Каждый локон ложился идеально, не выбиваясь из общей массы. Ни следа беспорядка, ни одна волосинка не должна сметь торчать. Она отложила расчёску, удовлетворённо кивнула своему отражению и поправила белоснежное платье. Тонкая ткань струилась по фигуре, лёгкие рукава из полупрозрачной органзы доходили до запястий, а пышная юбка обещала воздушность при каждом шаге.

Нира встала, задвигая стул. Он поддался не до конца, и на её бледном лице мелькнуло лёгкое недовольство. На туалетном столике царил минимализм: отполированная костяная расчёска, свинцовые белила, изящные листовые румяна – всё было аккуратно разложено. Но взгляд её серых глаз остановился на другом. Посреди столешницы, покрытая тонким слоем пыли, лежала брошь с крупной бирюзой. От одного её вида что-то внутри девушки отвратительно сжималось. Прикоснуться к ней? Даже думать об этом тошно.

Она чувствовала волну отвращения, поднимающуюся изнутри. Почему эта вещь всё ещё здесь? Почему я до сих пор не попросила Атипа убрать её? Вздохнув, Нира скользнула каблучком чёрной туфельки и окончательно задвинула стул под столик. Чуть выше туфель, обтягивая стройные ноги, красовались белые чулки с алыми цветами по краю, ярким акцентом на фоне бледной кожи.

Едва она закончила, как дверь бесшумно приоткрылась. В проёме возник Атип. Его серый, словно высеченный из гранита, профиль был безупречен. Он был одет в чёрный фрак, безукоризненно сидящий на его высокой фигуре, и белоснежную бабочку, подчёркивающую строгость образа. В руках он держал небольшой блокнот и графитовый карандаш, которым нервно царапал страницы. Его ногти, или скорее когти, были идеально чёрными и заострёнными.

— Нира, вы готовы? — Произнёс он низким, бархатистым голосом, не поднимая взгляда от записей.

— Всегда, Атип, — ответила девушка, её голос прозвучал чуть более резко, чем она планировала. Как он всегда умудряется появиться именно в тот момент, когда я погружена в свои мысли?

Атип наконец оторвался от своих записей и поднял взгляд. Его глаза, глубокие, как ночное небо, прошлись по фигуре Ниры, остановившись на её лице. На его губах, тонких и почти бесцветных, появилась едва заметная улыбка. Или это гримаса? С ним никогда не поймёшь.

— Прекрасно, — проговорил он. — Карета ждёт.

Нира кивнула, направляясь к нему. Её платье шуршало, каждый шаг был лёгким и грациозным. Она не смотрела на брошь, но чувствовала её присутствие, словно чьё-то немое осуждение. Почему я до сих пор терплю её? Это же просто вещь. Но такая отвратительная вещь.

— Атип, — начала она, когда они уже выходили из комнаты. — Ты бы не мог… убрать кое-что с моего туалетного столика?

Он остановился, обернувшись к ней. В его глазах мелькнул интерес. Кажется, он всегда знает, что я собираюсь сказать, ещё до того, как я открываю рот.

— Что именно, Нира? — Спросил он, его голос был ровным, без единой эмоции. — Брошь, не так ли?

Нира вздрогнула. Как он узнал? Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Да. Она… она мне не нравится.

Атип лишь усмехнулся. Этот звук был похож на шелест сухих листьев. Он продолжил идти, и Нире пришлось поспешить, чтобы догнать его. Коридоры особняка были полутёмными, окна затянуты тяжёлыми бархатными шторами, не пропускающими ни единого луча дневного света. Здесь всегда так… темно. Как будто мир за окном не существует вовсе.

— Нира, — его голос стал чуть тише, почти шёпот, который, казалось, нёсся прямо из стен. — Ты знаешь, почему эта брошь там лежит.

Она промолчала. Знать одно, а признавать это вслух – совсем другое. Ей не хотелось слышать его слова, не хотелось подтверждать то, что и так было очевидно. Каждый раз, когда я вижу её, я вспоминаю. И мне становится тошно.

— Это напоминание, дитя, — добавил Атип. — О том, что некоторые вещи не исчезают, даже если мы хотим их забыть.

Нира замедлила шаг. Слова Атипа эхом отдавались в её голове. Напоминание? Скорее проклятие. Она подняла взгляд на его затылок, на блестящие чёрные фрачные фалды. Между строк его спокойного голоса она слышала другую, более жестокую ноту.

— Я хочу, чтобы её не было, — произнесла она твёрдо, почти выплюнув слова. — Я больше не хочу видеть её.

Атип остановился у тяжёлой дубовой двери, ведущей в вестибюль. Он повернулся, и теперь его глаза смотрели прямо в её серые. В них не было ни злости, ни осуждения, только безразличие, от которого по коже Ниры пробежал холодок.

— Ты можешь желать чего угодно, Нира, — сказал он. — Но это не изменит того, что она символизирует. И не изменит твоего выбора.

За дверью послышался глухой стук копыт и скрип колёс. Карета ждала. Нира почувствовала внезапное желание развернуться и убежать, вернуться в свою комнату и спрятаться от всех этих напоминаний. Но она знала, что это бесполезно. Как бы далеко я ни убежала, эта брошь всегда будет где-то рядом, в моей голове.

— Атип, — прошептала она, почти умоляюще. — Пожалуйста.

Он покачал головой. Его решение было неизменно.

— Если кто-то достаточно глуп, чтобы уйти, — произнёс он, его взгляд скользнул по ней, словно оценивая каждую деталь её образа, — будь достаточно умён, чтобы его отпустить. И принять последствия, Нира. Всегда.

Он открыл дверь, и в вестибюль хлынул холодный ночной воздух, смешанный с запахом сырой земли и далёких костров. Нира шагнула наружу, её платье трепетало на ветру. Брошь осталась в её комнате, но её невидимое присутствие ощущалось так ясно, словно она висела на её шее. Будь достаточно умён, чтобы его отпустить. Эти слова жгли сильнее любого огня. Она отпустила. И теперь ей предстояло жить с этим.